Предположим

Предположим, герой - молодой человек, холостой кавалер,

Должен ехать в провинцию, дней этак на десять, делать дела.

Расставаясь с избранницей, он орошает слезой интерьер,

И, пожалуй, не врёт, говоря, что разлука ему тяжела.

Заклинает богами земли и морей

Без него не подмигивать здесь никому,

В сотый раз, напоследок, уже у дверей,

Умоляет писать ему, что бы там ни было, в день по письму,

Рисовать голубка на конверте и слать непременно скорей -

И красавица тем же вполне от души отвечает ему:

Обещает писать, ободряет кивком,

Одаряет цветком - наконец, отпускает

И в десять минут забывает о нём.

А герой, повелев ямщику не зевать,

Через сутки пути прибывает на место,

Въезжает в гостиницу и принимается существовать.

То есть, это он движется с делом и без, в экипаже и нет,

Озирает окрестности в виде замшелых прудов и скульптур.

Что ни день, на подарки понятно кому не жалеет монет,

Покупая смарагдовый хлам и серебряный всякий сумбур.

Или в номере, кстати, весьма дорогом,

Вечерами письма от негодницы ждёт.

Изнывает со скуки, дурак дураком,

Не пьянея глотает ликёр и бисквит без охоты жуёт.

Ожидает конверта с условным на нём от руки голубком,

И, томясь ожиданием, шагает по бархату взад и вперёд.

А кокетка не помнит, она занята,

Что ни день, ежечасно её с головой

Поглощает забота то эта, то та.

То непрошеный гость у неё, то мигрень,

То канун маскарада, то сам маскарад,

То верчение столов, то большая примерка - и так что ни день.

Предположим, неделя проходит, он ждет, а письмо не идет.

То есть, рухнули связи, обмякли устои, померкли миры.

Почтальоны ушли, вероятно, в какой-нибудь горный поход

И один за другим, вероятно, упали с высокой горы.

Проведя две ужасные ночи без сна,

На девятые сутки в единый прием

Он снотворного склянку, что свалит слона,

Осушает, и мрак наконец оглушает его забытьем.

В это самое время внезапно о нем вспоминает она.

То есть, в ту же секунду она невзначай вспоминает о нем.

И, конечно, бросается прямо к бюро,

Из бюро вынимает, конечно, бювар,

Из бювара бумагу берет и перо.

И строкою строку погоняет строка,

И к рассвету посланье выходит густым,

Как почтовый роман, а могло быть и гуще, да ночь коротка.

На десятые сутки с утра одевается наш кавалер,

Выпивает свой кофе, причем даже с юмором смотрит в окно.

А затем неспеша тормошит саквояж, достает револьвер

И, конечно, стреляется, прямо на бархате, что не умно.

А конверт и надписан уже, и закрыт

(не без помощи воска, смолы и огня),

Силуэт голубка в уголке не забыт,

Путевые издержки рассчитаны, нарочный сел на коня...

Остальные детали впоследствии следствие определит.

А пока угадайте, что в этом во всем привлекает меня.

Ну, конечно же, нарочный, Боже ж ты мой!

Как он это поскачет сейчас, полетит,

Не касаясь дороги, помчится стрелой.

А часа через два ни с того, ни с сего,

На дворе постоялом я встречу его

И в глаза посмотрю со значением, но не скажу ничего.

Разговаривать некогда, да и зачем?

Господа пассажиры, четвертый звонок,

занимайте места, je vous prie, je vous aime,

Я - ваш новый форейтор, а кто не согласен - вот Бог, вот порог!

Решено, что мы едем в Эдем - это значит, мы едем в Эдем,

Занимайте места, господа вояжёры! Таков эпилог,

Или, может, эпиграф? Не всё ли равно?

Я их, знаете, путаю: префикс один,

Да и корни по смыслу, считай, за одно.

Ох, уж эти мне эллины, этот язык!

Уж и как ни вникал я в него, а не вник.

Между тем не последний, по общему мнению, был ученик.