Маравихер

Был вечер так тих и волны наполнены грустью, играл где-то вальс и светила
большая луна,
А на берегу, где тихо, безлюдно и пусто, сидела мадам и скучала в беседке одна.
А наш Маравихер, красавец фартового вида, как раз в этот час любовался
прибрежной волною.
Увидя её ожерелье, кольцо и прикиды, подумал: «Она этот вечер пробудет со мной.»
В беседку зашёл и просил по французски пардона, сгодилось вору, что в Париже
шмонал косяки,
И сердце её колокольным наполнилось звоном, что ежели б ушёл он,
она б умерла от тоски.
Она же плыла и всё нюхала белую розу, на море глядя через модный голландский
лорнет.
И он ей сказал, как поэт, сочиняющий прозу, ему бы в театре читать за Шекспира
сонет,
«Мы с вами пойдём до заката, что на горизонте, оттуда плывут серебряные облака.»
Жемчужным дождём вдруг пролился на шёлковый зонтик, который сжимает нежная с
перстнем рука.
И дождик пошёл, но им сухо в беседке под крышей, вдали пароход загудел,
как заваленный мент.
Она говорила, а он её вовсе не слышал, он знал, что зовёт на чаёк — это клюнул
клиент.
Зовёт и молит: «Проводите до дома, мне плохо, кружит голова и ветер холодный не
стих…»
А хипа на кон, на хамлёжку — такая пройдоха, но вор её пас — он крутил на Твери
не таких.
У входа в отель на цирлах швейцар и прислуга, никто не видал в Одессе красавца,
как он.
И дамы в фойе зашептали на ушко друг другу: «Красивый, богатый, он умница,
просто шер мон!»
Зашли в номера и раскладка на высшую пробу, одною рукой он шмонал её пухлый
скидняк,
Другою рукой он снимал золотишко, ей-богу, так пальцы играли, что аж Паганини —
слабак!
В окне лунный свет, на кровати меданка приплыла, в ракитном кусту кузнечик на
скрипке играл,
И губы её шептали в бреду: «Милый, милый…», а «милый» уже на малине понты
пришивал.
Прошёл где-то год, и спалили вора под Ростовом, на очной её просили вора
опознать.
Он думал — кранты, по этапу на нары по новой. Спалили, волки, снова мне о
свободе мечтать.
Сидел писарчук и калякал, паршивец, дознанье, она как вошла, так без чувств
прижалась к стене,
Он кинулся к ней, поднял на руки, как в то свиданье, легавым сказал: «Расколюсь,
только чтоб не при ней!»
Она же в ответ обняла его сильную шею, припала к груди, прошептала: «Эй мене шер мон,
Мерси за заботу, поймали, но я сожалею — увы, господа, но тот вор — это вовсе
не он!»